Кто владеет информацией,
владеет миром

Ну и Керн с ней!

Опубликовано 27.03.2010 автором Александр Росляков в разделе комментариев 14

Ну и Керн с ней!

О двух промашках Пушкина

Еще в юности, когда все воспринимается на свежую голову, меня при чтенье Пушкина смутило одно его стихотворение – «Я помню чудное мгновенье». Хотя оно входило в золотой лирический запас и по определению требовало восхищения – меня совсем за душу не взяло. Другие, даже черновые строки брали заживо, а это, сколько я ни перечитывал туда-обратно – нет.

Впрочем, не мудрствуя лукаво, я отнес это на свой минус – а не Пушкина: ну почему-то не дошла до меня эта вещь, ставшая потом по вдохновенью Глинки выдающимся романсом, и не дошла.

Но как-то уже позже я подверг ее стихийной экспертизе – и получил внезапный результат. А именно: это «Мгновенье» оказалось совершенным выродком из остальных стихов великого поэта, отмеченных той простотой, о которой, вероятно, сказал Пастернак:

Есть в опыте больших поэтов

Черты естественности той,

Что невозможно, их изведав,

Не кончить полной немотой.

И точно – Пушкин умел самые тонкие переживания выразить самым простым и внятным языком. «Я вас любил» – проще не скажешь, хоть умри! «Любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем» – при высоко щемящей интонации слова опять же самые простые. И так во всех стихах – до «Памятника» и «Пророка», где даже архаизмы не звучат витиевато и не ломают языка. И только в «Чудном мгновенье» что ни строка, то выкрутасы в духе самых вычурных романтиков.

Начать с того же «чудного мгновения»: что это значит? Пушкин всегда искал ясности в эпитете: «я вас любил так искренне, так нежно» – это понятно с ходу всякому. «Кого любил я пламенной душой с таким тяжелым напряженьем» – довольно необычно сказано, но снова до предела ясно. А это «чудное мгновенье» ни вообразить, ни изъяснить нельзя – страшно напоминает хлестаковское: «Мы удалимся под сень струй!»

«Гений чистой красоты» – какое-то опять же надувное многословие, не свойственное мастеру писать одним мазком, очень определенно и предметно.

«Бурь порыв мятежный» – какие бури: на воде, земле или в душе? Когда «на холмах Грузии лежит ночная мгла» – эту мглу сразу видно; «буря мглою землю кроет» – все тоже на глазу. И даже «памятник нерукотворный» привязан к местности: он выше очевидного Александрийского столпа. А тут натяжка на натяжке – и сам этот «гений чистой красоты», повторенный дважды, украден по-цыгански у Жуковского, чем тоже Пушкин сроду не грешил. То есть стихотворение какое-то особенное, пересахаренное донельзя – против манеры Пушкина всегда скорей недосахарить, снять стружку с пафоса иронией и обойтись минимумом громких слов.

Даже на смерть любимой он отзывается предельно скупо:

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой –

А с ними поцелуй свиданья...

Но жду его; он за тобой...

А в «Чудном мгновенье» нагоняет романтического сахару без меры:

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Здесь только одно пушкинское слово – «тихо». Но какая глушь? Какой мрак заточенья? Между знакомством в 1819 году с Анной Керн, кому посвящены стихи, и новой встречей с ней в 1825-м, когда они были написаны, Пушкин жил не так уж худо – не в пример хотя бы заточенному в действительную ссылку Баратынскому. С чего б тогда так прибавлять – опять же против своего обыкновения?

И на разгадку этого стихотворения меня навела известная фривольность его автора в письме другу детства Соболевскому от февраля 1828 года: «…пишешь мне о M-me Kern, которую с помощью божией я на днях ….». Это письмо есть во всех собраниях Пушкина, но якобы примерно та же фраза еще имелась и в его дневнике от июля 1825 года, времени рождения стихотворения. Но насчет второго я все же сомневаюсь – так как не вписывается в логику романа с Керн, весьма вообразимого из пушкинских писем к ней и мемуаров современников.

Красавица Анна Керн была племянницей хозяйки Тригорского Осиповой, доброй знакомой Пушкина и соседки по его имению Михайловское. В 17 лет ее выдали чуть не силком за 52-летнего генерала Керна, от которого она скоро пошла вовсю гулять, а потом и вовсе уехала – как раз к тетке в Тригорское.

В первую встречу с ней на балу в Петербурге Пушкин атаковать ее не стал, но впрок запомнил. И через шесть лет по рассказам, в том числе Осиповой, о ее вольном поведении счел, что сделать такую птаху своим трофеем не составит страшного труда: она же еще и поклонница поэзии, а он тут первый!

И дальше его донжуанским помыслам фартит сама судьба: Керн приезжает к тетке – и тоже жаждет оживить знакомство с поэтическим кумиром. У них завязывается пылкий и вроде ни к чему не обязующий роман: он – свободен; и она, мать уже двоих детей – свободная от страха пересудов «вавилонская блудница», как Пушкин ее называет за глаза. Кажется, одна-другая страстная атака против ее чисто внешнего сопротивления – и рука уж тянется к перу, перо к бумаге – для нанесения трофейной записи.

Но тут его коса находит на ее никак не чаянный сердечный камень, и писать ему приходится совсем другое. Как-то Пушкин привозит в Тригорское рукопись «Цыган», поэмы самых страстных откровений – и читает ее при свечах. Керн вспоминает: «я истаивала от наслаждения», – но затем, видать, и вынимает из-за пазухи, вместо искомых прелестей, тот камень. Возможно, это было в темной сени млеющего летним зноем сада, куда она позволила свести себя дрожащему от вожделения поэту. И там после всего, что уже светит ему смачной записью в тетрадке, делает достойную поэтической поклонницы заявку. Мол мой ларец уже готов тебе открыться – но при одном условии: ты должен написать мне – но не мадригал, а настоящие стихи.

Тут жаждущий немедленного удовлетворения поэт осыпает ее градом уверений, даже, может, выдает какой-нибудь экспромт – но она неумолима: хорошие стихи – сначала, а без них, значит, не будет ничего. И ему остается лишь не солоно хлебавши отступить под сень конфузно полыхающих в его рабочем кабинете свеч.

Но так как весь этот роман – одна игра и жертвы требует не Аполлон, а прихоть бальной дамы, – честных стихов в его душе не наскребается никак. Крайне щепетильный в них творец кривить ими не хочет нипочем; но он еще – и страстный игрок, готовый для выигрыша чуть не все на свете! И его страсть вкусить, можно сказать, уже добытый плод – но при указанном условии – ставит перед ним нелегкий выбор. Остаться честным слугой лиры, но при этом пораженцем естества – или победы ради все же заветной лирой торгануть?

Что выше – лира или естество? И что за лира – если не стоит на естестве?

Да только тут и естество-то не до самого конца прямое: речь не о чисто плотской страсти, для чего поэту-феодалу хватало свежих, не рожавших сенных девок и чему он тоже не стеснялся посвящать стихи:

…Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий…

А речь о подогретой светским тщеславием жажде не столько самой плоти – сколько победы над ее хозяйкой-барыней, поставившей ему такую запятую. И я прямо увидел нашего великого поэта, как живого, при свечах, кадящих нечестивой страсти – и не находящего оттуда выхода.

И тут бес ему в помощь – он и создает на скорую, как бы отнятую от сердца руку эти лукавые стихи. Мол ну и Керн с ней, захотела – получи!

Из сохранившегося, как вещдок, черновика видно, как он старается найти такое мадригальное определение, чтобы и ей польстить, и душой не сильно покривить. И не найдя такого, с облегчением крадет кудрявую строку у мастака романтической цыганщины Жуковского. Напускает дыму в остальные строки – и мчит в Тригорское заполучить ценой внесенной жертвы вдохновивший на нее ларец. Но натыкается на первую свою в этой истории промашку.

В утро жертвоприношения Керн ему то ли с наигранной, то ли с взаправдашней печалью объявляет, что тетушка велит ей ехать в Ригу к мужу. Возможно, та, сыгравшая невольную роль сводни, впрямь спохватилась и решила увезти племянницу подальше от греха. И при этой вести об отъезде – и, стало быть, напрасно изнасилованной лире – происходит эпизод, который потом сама Керн описала так: «На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою – Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и принес мне экземпляр II главы «Онегина», в неразрезанных листках, между которыми я нашла лист со стихами «Я помню чудное мгновение…» Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я опять; что у него мелькнуло тогда в голове – не знаю».

Но это – версия одной из самых ловких светских львиц своего времени, сумевшей наловить в свои сети массу самого блестящего на бальном поприще народу. Потому едва ли стоит верить ей сполна: видимо, эпизод имел место – но несколько иное объяснение. Когда дожатый до стихопадения поэт уже раскатал губу схватить за его грешный труд награду, она ему сказала: так и так, клянусь, мечтала заплатить по векселям, но сорвалось не по моей вине, прости! Тут, видно, он и вырвал у нее в сердцах листок, запечатлевший его унизительный просчет. Но она вцепилась – и тогда он, патриот фортуны и игры, махнул в тех же сердцах рукой: а, забирай! Пускай как вышло, так и будет!

Потом она передала эти стихи Дельвигу, с которым была в самой теплой дружбе, и он напечатал их в альманахе «Северные цветы». А Пушкин следом отыгрался на ее кузине Анне Вульф, наивной и влюбленной в него по уши дурнушке, к которой не питал и тени страсти. Зачем он это сделал? – изумляются его биографы. Ну, Керн – достойная хоть противница, а тут связался черт с младенцем, принес глупое созданье в жертву не пойми чему! Но, думаю, принес он ее в жертву тому, чему готов был жертвовать всем в жизни – его творчеству.

Относясь к нему крайне трепетно, к жизни он относился как к топливу для литературного труда, в которое шло буквально все. Он сделал жизнь источником своих сюжетов и писал все личной или чужой кровью, с чего и пробирает так в «Онегине» письмо Татьяны. «Скупой рыцарь» написан им на личной шкуре бедности при прижимистом отце; «Русалка» – на шкуре крепостной, которую он обрюхатил и услал из Михайловского через друга Вяземского куда подальше.

В этот же ряд, похоже, входит и его последняя дуэль. Как матерый острослов он мог убить Дантеса одной эпиграммой, но вместо того решил пощупать лично холод смерти – как самый пиковый по ощущениям сюжет; а эпиграмма не дает сюжета. Но тут другой вопрос: почему творчество казалось ему больше и важней всего? На этот счет он не оставил ни одной строки, словно считая и так ясным, что Аполлон, который требует священной жертвы – первый бог и служба ему искупает все. С чем безотчетно соглашаемся и мы – ставя поэта Пушкина если не выше всех столпов Отечества, то на особый пьедестал, называя его «наше все», как больше никого не называем. Но почему?

Я не рискую штурмовать этот вопрос, гораздо больший, чем загадка одного стихотворения. Но скрытая в нем суть и подвигает, очевидно, к бесконечному перемыванию стихов и косточек кумира…

Но, возвращаясь к первой Анне – азартная охота расквитаться с ней оставила его не сразу. До нас дошли семь его писем к ней, где он по всей науке, как его любимый Петр ковал отмщенье шведам после поражения под Нарвой, кует свою победу. Рассыпается во вроде беспорядочной, но на самом деле четко нацеленной на сердце дамы болтовне, блистая самым обольстительным для женских ушек остроумием. Их переписка длится пару месяцев – после чего, истратив весь гончий запал, он наконец к ней остывает.

Но не она! В ее ушах звучит, как райский звон, тот вдохновенный вздор, который окончательно ей сносит сердце, лишь только смолкает. И когда Пушкин с ней уже душевно попрощался, ее обуревает нестерпимое желание опять его услышать – и в 1828 году в Петербурге она является к нему на тайное свиданье.

Явленье непогашенного векселя, положенного под душевное сукно, вновь будит в нем охотничий азарт – но и только. Он снова что-то шепчет ей на ушко – но уже без прежней страсти; а она млеет от самого лепета его уже холодных – но возбуждающих своим классическим гранитом губ. И от души вручает ему свой ларец – который он приемлет с мстительным, за опоздание яичка ко христову дню, бездушием. Записывает наконец в письме дружку фривольную строку, ради которой собственно и был весь звон, и удаляет более не интересное ему виденье из сердца навсегда. И Керн с ней!

И совершает этим свой второй просчет: за ее внешним видом, обидой за отжатое стихотворение и слишком долго жданную оплату за него, – он не узрел во глубине ее руд затаенной сути. А ее дальнейшая судьба просто поразительна – как сказочный роман, ломающий все светские и литературные стереотипы.

Вскружив, как уже сказано, огромное число голов, перенеся вслед за пинком от Пушкина жуткую дрязгу с мужем, хотевшим сдать ее в аренду молодому родичу, потеряв по милости отца имение, дававшее ей с ее детьми единственный доход, она впадает в тяжкую нищету. Еще на ней – печать великой блудницы; в общем полный светский крах. Но все это не мешает ей в ее 36 лет русским подобием Манон Леско влюбить в себя 16-летнего кадета, своего троюродного брата Сашу Маркова-Виноградского. Они вступают в недозволенную связь и удаляются уже не под сень струй, а в глухую украинскую деревушку.

Можно сперва подумать, что это просто тяга избалованной матроны на молоденькое – но ничего подобного! Вскоре у них родится сынок Сашенька; юный отец вынужден в итоге оставить военную службу, а его возлюбленная совершает еще более самоотверженный шаг. В 1841 году умирает ее муж-генерал, и ей как вдове кладут генеральскую пенсию, позволяющую безбедно жить в Петербурге со своим мальчиком-мужем, хоть и невенчанным. Но она выбирает другой, праведный путь: официально с ним венчается – отказываясь тем от нечестивой пенсии. Пытается вдали от света зарабатывать переводами с французского, а ее муж впрягается в поиск работы – и находит ее лишь в 1855 году. А до того им приходится буквально голодать, из-за чего она однажды продает все письма Пушкина по 5 рублей за штуку.

Но рухнув с бальных блудней в праведную нищету, они, со слов свидетелей, не знают горя! В их семье до старости царит свет и любовь – и умерли супруги-выродки, сделавшие свою сказку былью, хоть и не в один день, но в один 1879 год.

К Пушкину Керн до самой ее смерти сохранила самое благое, несмотря на его оплеуху, чувство. Можно представить, что кипело на душе высокородной дамы, жестоко униженной и оскорбленной поэтом в глазах вечности! Его-то душа в заветной лире и интимных письмах его прах переживет и тленья убежит – а ее срам? Но то ли за те стихи, рожденные при нечестивом полыханье свеч – но все же гением, то ли за все прочие, – она с великим женским всепрощением не позволила себе ни упрека в его адрес. В своих мемуарах рисует его паинькой – хотя он и посмертно ухитрился насолить ей тем же, словно отмеченным каким-то роковым клеймом стихотворением.

И тут уже пострадала ее дочь Екатерина, в которую угораздило влюбиться еще гению, уже на музыкальной ниве – Глинке. Не в пример своему кумиру Пушкину он был по женской части тюфяком, женился сдуру на далекой от всех муз девице Ивановой, которую затем возненавидел за несовпаденье душ. Та же в ответ приделала ему уже не виртуальные, как жена Пушкина, а настоящие рога. Он с ней разводился-разводился – но все всуе: ее ушлый любовник подкупил синод, чтобы не давал развода ее увальню.

А душу его смолоду влекло в тот лирный круг, где обращались Дельвиг, Пушкин, ну и Керн. Дочка той, когда еще пешком под стол ходила, сдружилась с милым дядей за роялем, пленявшим своим светлым голосом застольцев. И еще он в конце 1820-х пообещал маме-Керн положить на музыку ее «Мгновенье» – но обещанья не сдержал и даже потерял врученный ему автограф Пушкина.

И вот в 1839 году он вновь встречается с Екатериной, уже высокообразованной, духовной барышней. При обедневшей матери она после окончания Смольного института осталась там преподавать, то есть пошла путем необычайного для светских барышень труда. Глинка в ней видит, с его слов, «контрапункт» с его дурной женой – и еще образ, повторяющий воспетый Пушкиным в «Чудном мгновенье». И все это, и стихи, воспринимаемые им за чистую монету, – родит в нем его «бурь порыв мятежный».

Кто-то спросил Чайковского: «Почему вы, гений музыки, не пишете романсы на стихи гения Пушкина?» Ответ был: «Там до того все сказано в словах, что мне добавить нечего. Поэтому пишу романсы на стихи поэтов послабей».

Видимо, то же можно отнести и к Глинке: самые великие свои романсы как «Сомнение», «Уснули голубые» он написал на стихи невеликого поэта Нестора Кукольника. И лишь один из них – на невеликие стихи великого поэта, в которых как раз был зазор, позволивший влить в них музыкальную недостающую. Глинка в пылу его мечты создал на каждую строфу свою мелодию, чего не встречалось ни до того, ни после – и плод всех этих вызванных великой тенью Пушкина скрещений посвятил уже не маме-Керн, а ее дочери. В ответ на что та потеряла совсем голову, дав ему не только ее обрюхатить, но и склонить затем к «освобождению» от вышедшего боком плода.

Их отношения, в которых первый русский композитор проявил фантастически бесчеловечные сомнения, тянулись целых 10 лет. Он то ей предлагает бежать с ним за границу и венчаться там, то не предлагает; то мчит вдогон за ней, когда она уезжает в дальнее имение, то поворачивает с полдороги. При этом слезно жалится на «обстоятельства» – но дело, кажется, совсем не в них. Видно, заложенная Пушкиным в это «Мгновенье» фальшь как-то в конце концов аукнулась в чистосердечном Глинке, влюбившемся в фантом. И когда наконец жена дает ему развод, он вместо того, чтобы соединиться с измочаленной им донельзя возлюбленной, смывается один в Европу.

Остаток жизни колесит по ней, ушедши целиком от обманувших его, не без помощи его кумира, жизненных грез к сугубо музыкальным. Заезжает и в Петербург – но сторонится в ужасе той, которой сломал жизнь, и от любовных музыкальных тем сбегает целиком в эпические.

Но и ему вышедшая из «вавилонской блудницы» в праведницы Керн все простила – возможно, за его чистейшей музыки романс на стихи, в какой-то мере ставшие ее судьбой. Во всяком случае ни одного упрека и в адрес Глинки, подлинно злого гения ее семьи, она нигде не проронила.

Вот сколько всего натворило это написанное по случаю стихотворение! И вот, знать, почему еще более случайное прошение о лошадях на станции Пушкин переписывал пять раз для пущей точности: он имел и сознавал в себе жестокий дар писать не то чтобы стихи и прозу, а саму судьбу.



Рейтинг:   2.34,  Голосов: 32
Поделиться
Всего комментариев к статье: 14
Комментарии не премодерируются и их можно оставлять анонимно
Re: Re: Евреи, кыш!
ЖД написал 04.04.2010 18:54
Дурак, это у Минина как раз - подозрительная. погугли.
Re: Евреи, кыш!
Тустарк написал 28.03.2010 19:55
Русские дворяне за границей или в могилах. В их домах из их посуды жрут жыды. Украли собственность дворян их жизни. Теперь воруют титулы. Историю. Дворянство даровали за заслуги. Какие заслуги у жыдов, чтобы даровать им дворянство? За убийства? Воровство? После присоединения Польши, жыды быстро стали распространяться по России. В России непринято было обманывать. Торговые люди доверяли друг другу на слово. Жыды попали в рай. Можно было убийствами и обманом быстро сделать себе состояние. После того как Екатерине второй пожаловались на жыдов, за то что они раскапывают скотомогильники для продажи мяса, она запретила жыдам переезжать из польского губернаторства.
(без названия)
Сергей написал 28.03.2010 19:50
Любопытно. Не знал, что Анна Керн кончила в нищете.
Среди российских дворян было очень много так называемых "немцев". К их числу относились как генерал Керн, так и дедушка Ленина по матери Бланк. Многие российско-советские евреи также имеют немецкие корни и, соответственно, немецкие фамилии.
Отсюда возникает путаница, намеренно используемая недоумками-псевдонационалами, всюду ищущими жидомасонство.
Керн - российский дворянин немецкой крови, дедушка Ленина Бланк - то же.
Re: Евреи, кыш!
... написал 27.03.2010 23:26
Дизраэли тоже британский лорд. Все жыды! Дворяне - жыды, крестьяне - жыды, русские только Мини и Пожарский (хотя у последнего очень подозрительная фамилия).
Евреи, кыш!
Тустарк написал 27.03.2010 22:02
Керн русская дворянка.
история
прохожий написал 27.03.2010 21:54
Ребята зачем искать в чужом шкафу скелеты Давайте не будем дополнять историю разными байками из склепа Ведь сейчас все трудно проверить поистечению такого срока
Автору
Борис Викторов (Полковник) написал 27.03.2010 15:46
Прекрасная работа! Керн - потрясающая женщина! Странные люди - они думают, что человек вообще, и женщина в частности, рождены для того, что бы гордиться моногамией? Какие пошлые буржуазные и иудо-христианские предрассудки!)))) К тому же, только ощущение равенства с великими на бытовом уровне, а порой и превосходство над ними - в житейском смысле слова - только оно дает истинный масштаб величия гения в его творческой ипостаси. Только когда становишься с ними на одну ступеньку - как мужчина, как простой обыватель, начинаешь сравнивать свой жизненный опыт с их жизненным опытом, свои переживания с их пережваниями - только тогда понимаешь, что да, в этом мы похожи, но он гений, а ты никто и звать никак. Только тогда приходит подлинное ощущение гениальности великих. Человек преклоняется перед Пушкиным,завидует ему в хорошем смысле этого слова, а вы его в очернительстве обвиняете.
И еще одно соображение. В чем отличие этого ресурса от других? В том, что на нем публикуются или вообще, считают нужным публиковаться такие авторы по таким темам.
Re: а Керн - еврейская фамилия?
Ринус написал 27.03.2010 14:57
то есть я имел в виду как описано про либерастических критиков в "Дети против волшебников"
а Керн - еврейская фамилия?
Ринус написал 27.03.2010 14:56
чо то почти у каждого русского поэта найдется еврейка - Есенин, Маяковский, вот теперь и Пушкин????
Также в данном опусе можно увидеть ростки будущих - уже неприкрытых обсираний русских писателей и поэтов - как у Зерваса в "Дети против волшебников".
К автору надо быть добрей
Практик написал 27.03.2010 09:09
Автор пишет как умеет.
АВТОРУ
Владимир_2 написал 27.03.2010 08:34
Легенда, конечно. Но красивая, черт возьми!
(без названия)
библиотекарь написал 27.03.2010 07:26
А я больше Лермонтова люблю...
(без названия)
Торричелли. написал 27.03.2010 05:54
Мне кажется,что Вы вполне могли бы разгадать тайну улыбки Монны Лизы,а также и выяснить кто же все-таки убивал английских проституток в 19 веке.Нам всем интересно знать,а кто же этот Джек Потрошитель такой? При ваших способностях молоть чушь и лезть своими ногами в душу великим и анатомировать их,Вы могли бы заняться и выяснением вопроса-была ли царицам Клеопатра красавицей и как сильно она любила Гай Юлия Цезаря.Или Марка Антония.
.
Юрий написал 27.03.2010 02:53
Круто ! Читается на одном дыхании !
Опрос
  • Как думаете, можете ли вы защитить в российском суде ваши законные интересы?:
Результаты
Интернет-ТВ
Новости
Анонсы
Добавить свой материал
Наша блогосфера
Авторы

              
      читайте нас также: pda | twitter | rss